Например, в кабинете у председателя горисполкома, словно вызов, висел портрет товарища Брежнева. Генсек внимал, когда произносилось: «Прежде всего — порядок!». А я должен был кивать, соглашаясь, или, по крайней мере, не возражать. Главное сейчас было — удержать ситуацию. Оппозиция же эту ситуацию несомненно раскачивала, и, сочувствуя ей в душе, я никоим образом не мог свое сочувствие проявлять. В результате меня одинаково ненавидели и те, и другие.

Я остро ощущал свое бессилие. И поэтому, перемалывая в сознании события последней недели, подводя в горячке итоги и набрасывая никому не нужный проект «особого мнения», я не сразу обратил внимание, что Герчик чем-то обеспокоен, слушает меня рассеянно и слабо реагирует на мои слова.

— Что случилось? — прервав темпераментный рассказ, спросил я.

— Наведались гости, — ответил Герчик. — Те, которых не приглашают. — Увидев, что я не понимаю, сморщился и добавил, прищелкнув пальцами. — У нас был обыск.

Тут я включился.

— Обыск? Здесь, в кабинете? С чего ты взял?

— У меня авторучки не так лежат, — объяснил Герчик. — А потом, смотрите, Александр Михайлович, вот комментарии к Федеративному договору. У меня они были: пятая статья, двадцать седьмая, тринадцатая. А теперь, смотрите: пятая, тринадцатая, двадцать седьмая. По возрастанию номеров. Вероятно, они любят порядок.

Я глянул на компьютерные распечатки. Герчик у нас педант. Если он говорит, что пятая, двадцать седьмая, тринадцатая, значит, именно так. Но я еще больший педант. Просто фанатик порядка. К этому меня приучила многолетняя научная работа, длящиеся месяцами эксперименты, ежедневное увязывание мелочей, которые противоречат друг другу. Каждая вещь должна лежать на своем месте. Протянул руку и взял. Поэтому я, глянув на Герчика, цепким взглядом обежал поверхность стола, осторожно выдвинул ящики, тронул папки, фломастеры, которыми люблю пользоваться, заглянул в коробку с набором резинок и карандашей, а затем откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по гладкой столешнице.